Трясина

— Удивительно, на что способны живые существа ради выживания. Представляешь, Скалли, чего стоило такому гиганту, как плезиозавр, годами скрываться от своего самого страшного врага — человека. Мне порой кажется, что он стал нападать на людей просто от отчаяния. Ему не осталось места в мире, в котором хозяйничает homo sapiens, он обречён. Кстати, если бы человеческая популяция оказалась поставлена в такие условия, думаю, многие повели бы себя также — постарались бы дорого продать жизнь своего вида.

— Малдер, а тебе не кажется, что это уже где-то было? — ситуация, конечно, настраивала на романтические версии, но, по мнению Скалли, настроение не должно влиять на рабочие гипотезы. — В комиксах, например. Или не в слишком научной фантастике. Словом, там же, где плавают доисторические чудовища, летают тарелки и бродят снежные люди. Да на этом сюжете десятки компьютерных игр основываются — жестокие пришельцы колонизировали Землю и последний герой рвётся уничтожить поработителей… а для того чтобы чувствовать отчаяние и мстить, нужно обладать отнюдь не доисторическим интеллектом. Откуда он возьмётся у плезиозавра?

— Что мы знаем о плезиозаврах, Скалли? — пожал плечами Малдер. — Но тут ты, может быть, и права, я не настаиваю. Вполне возможно, что людоедам стал он по причинам более приземистого характера. А что касается повторяющихся сюжетов… Скалли, ведь это то, что в наше время заменяет фольклор. Это современные мифы, проявление коллективного бессознательного. И если коллективное бессознательное фиксируется на определённых сюжетных линиях — это всегда что-то означает. В каждом мифе есть частица истины.

— Да, вопрос только в том, как правильно истолковать знаковую систему мифа. Малдер, нельзя трактовать эти сюжеты столь прямолинейно. Например, сказки о чудовищах, скорее всего, просто проявление коллективной памяти человечества о временах, когда мы жили в пещерах. Из них вовсе не следует, что чудовища продолжают жить среди нас.

— Тогда кто сегодня натолкнул «Патрицию Ральф» на эти милые камушки?

— Боюсь, мне трудно будет убедить доктора Фарадея, что это сделал Синий Дракон, — вздохнула Скалли.

Малдер ничего не ответил. Скалли добросовестно попыталась обдумать версию «Синего Дракона». В конце концов, пока не предложена альтернативная гипотеза. Предположение нельзя считать опровергнутым. А альтернативных версий явно не хватало. Скалли вспомнила окровавленный ошейник.

— Бедняга Квиквэг, — снова вздохнула она.

— Почему ты так его назвала? — спросил Малдер.

— Так звали гарпунщика в «Моби Дике», помнишь? Когда я была маленькая, отец мне читал «Моби Дика». Я называла его Ахав, он меня — Старбак, а собаке я дала кличку Квиквэг. Квиквэг был гарпунщиком на вельботе первого помощника Старбака. Глупо, правда? Сейчас-то я это понимаю…